Здесь заканчиваются мифы и начинается наука.
24 сентября в российский прокат вышел фантастический экшен-боевик «Девятая планета» Николая Рыбникова с Юрой Борисовым и Ириной Старшенбаум в главных ролях. В центре истории – автомеханик Дима Хруст, который после тяжелого несчастного случая переживает клиническую смерть. Придя в себя, он начинает вспоминать события, которые не укладываются в официальную версию его прошлого: герой уверен, что когда-то был бойцом секретного галактического отряда и участвовал в событиях на далекой Девятой планете.
Память в «Девятой планете» – одна из главных тем фильма. Что происходит с мозгом после клинической смерти? Откуда берутся воспоминания и насколько они надежны? Можно ли действительно стереть или изменить часть прошлого человека? Как поступить, если ваши знания противоречат тому, что говорят близкие и официальные документы?
В честь премьеры мы решили поговорить об этом не языком фантастики, а с точки зрения науки. Вместе с психофизиологом Дарьей Момотенко разбираемся, как работает человеческая память, почему мозг способен создавать ложные воспоминания, можно ли их изменить и что происходит с человеком, когда он больше не может доверять собственному прошлому.
📌 Сбой в матрице или эффект Манделы? Тестируем ваши мозги 🤯
«Мементо», «Пробуждение», «Девятая планета» и Баки Барнс из Marvel. Чем фильмы интересны для психофизиолога
– Помните момент, когда заинтересовались нейробиологией?
– Нейробиология – комплексная наука, которая изучает нервную систему во всех ее проявлениях: строение, генетику, биохимию, эволюцию, поведенческие аспекты и патологии. Я же сосредоточилась более узко – на нейрофизиологии и исследовании работы нервной системы. Этим направлением я занимаюсь с 2015 года.
– Многие астрономы с любопытством обсуждали «Интерстеллар», физики – «Оппенгеймер», медикам всегда есть что сказать о фильмах и сериалах про врачей. Есть ли фильмы или сериалы, которые порадовали вас, как нейрофизиолога?
– Есть очевидные примеры вроде «Черного зеркала», которое постоянно обращается к технологиям, IT и нейробиологии, поэтому я бы лучше назвала несколько менее очевидных работ.
Например, «Мементо» Кристофера Нолана – в его основе история героя с антероградной амнезией. После травмы он не может формировать новые воспоминания, поэтому использует татуировки, фотографии, записки и другие компенсаторные стратегии, чтобы ориентироваться в собственной жизни. В фильме довольно хорошо показывается, что при амнезии человек не обязательно теряет все знания и навыки: он может уметь готовить, ездить на велосипеде или даже читать лекции на знакомую тему, но при этом не помнить определенный период своей жизни. Так как после травмы новые воспоминания могут не консолидироваться – и вот эту разницу между сохраненными навыками, старыми воспоминаниями и способностью формировать новые в фильме изображено довольно убедительно.
Если говорить именно о теме нашего разговора, я бы еще выделила «Пробуждение» – фильм, связанный с нейродегенеративными заболеваниями и восстановлением функций мозга. А из более массовых примеров можно вспомнить Зимнего Солдата Баки Барнса из «Мстителей». Конечно, в его истории много фантастики, но через нее интересно рассуждать о том, как связаны память, гиппокамп, эмоциональные триггеры и ложные воспоминания. Например, идея о том, что человеку можно навязать определенные ассоциации или воспоминания, а затем попытаться от них избавиться, имеет связь с реальными исследованиями памяти. Это работы про реконсолидацию памяти (Надер и коллеги) и про эксперименты с ложными воспоминаниями (Лофтус) или более современные метаанализы.
При этом история Баки плохо переносится на реальную жизнь, если убрать из нее допущение о суперсолдате. Выжить в таких нечеловеческих условиях, сохранить психику и затем полностью восстановиться в обычной социальной жизни крайне сложно. У него очевидна тяжелая психологическая травма, связанная с болевым шоком и длительным стрессом.
И здесь есть еще один важный момент: человеческая память не является бесконечным хранилищем. Ее возможности ограничены количеством нейронов и связей, поэтому со временем часть старых воспоминаний неизбежно изменяется или вытесняется новыми. Нельзя влить 100 литров в 20-литровый резервуар. Поэтому история Баки интересна как фантастическая модель, но не как реалистичный пример того, что можно сделать с человеческим мозгом.
– 24 сентября вышел фантастический фильм «Девятая планета» с Юрой Борисовым, где герой после тяжелой травмы и клинической смерти теряет память и вспоминает совершенно другую жизнь. Насколько вам как нейробиологу интересны подобные сюжеты в кино?
– Как минимум вызывают любопытство. Единственное, меня смущает появление у героя воспоминаний о жизни, которой, согласно его биографии, никогда не было. Ретроградная амнезия после травм – вполне известное явление. А вот появление после клинической смерти воспоминаний о событиях, которые человек никогда не переживал, с точки зрения нейрофизиологии выглядит гораздо сложнее и вызывает вопросы.
Клиническая смерть: что происходит с мозгом на самом деле
– Когда у человека останавливается сердце и наступает клиническая смерть, что в эти секунды и минуты происходит в голове?
– В момент остановки сердца и клинической смерти мозг мгновенно оказывается в состоянии гипоксии, то есть жесткого кислородного голодания. При этом важно понимать, что клиническая смерть сама по себе обратима. Если в первые четыре-шесть минут начать реанимацию, то мозг вполне реально спасти без критических повреждений. А вот если кислород не поступает уже около десяти минут, в тканях стартуют необратимые изменения.
Если говорить о том, как гипоксия бьет по психике и физиологии, то первым под удар попадает гиппокамп. Его клетки критически чувствительны к кислороду и банально не могут работать без постоянной подпитки. А гиппокамп – наш главный центр консолидации памяти. Он участвует в формировании новых воспоминаний, пусть и не хранит их в себе постоянно, а передает далее в кору.
Но если гиппокамп временно отключился из-за гипоксии, новые воспоминания просто не успевают сформироваться. Поэтому, когда человек пришел в себя после клинической смерти, он чаще всего вообще не помнит события, происходившие за пару минут до травмы. И это абсолютно нормальная, естественная реакция мозга, если только в тот момент не было какого-то запредельного эмоционального эпизода.
– Уверен, многие слышали про феномен, когда в момент клинической смерти у людей перед глазами пролетает вся жизнь. Это романтизированный миф или реально зафиксированное явление?
– На самом деле здесь нет однозначного ответа. Понятный и логичный пункт, о котором я уже говорила: когда человек находится в состоянии запредельного стресса, перед глазами действительно могут проноситься какие-то ключевые, эмоционально заряженные события его жизни. Но едва ли это будет прямо полноценная ретроспектива всего жизненного пути.
Есть одно исследование на эту тему. В нем как раз фиксируется эффект некоторой панорамы жизни. Ученые анализировали подробные рассказы людей о life review experience (LRE) и обнаружили, что переживания нелинейны, часто эмоционально насыщены и воспринимаются вне обычного чувства времени. Наш мозг мыслит колоссально быстрее, чем мы успеваем осознанно воспринимать информацию. Из-за этого высокого темпа мышления и фиксации на эмоциональных моментах у человека и может создаваться иллюзия, будто он мгновенно увидел вообще все.
Еще есть интересное исследование 2022 года: канадско-эстонская группа под руководством Аджмаля Земмара случайно зафиксировала ЭЭГ 87-летнего пациента в момент его смерти — у него остановилось сердце прямо во время планового мониторинга. Ученые увидели, что перед остановкой сердца и сразу после нее в мозге усилилась относительная доля гамма-активности — то есть ее доля по сравнению с другими ритмами выросла, хотя абсолютная мощность самих волн, наоборот, снижалась вместе со всей остальной активностью мозга. А гамма-волны — это как раз история, связанная с работой памяти, концентрацией и сновидениями, то есть определенная координированная активность в мозге в этот момент действительно сохранялась.
Правда, здесь важно сразу оговориться: это единичный клинический случай, а не серия наблюдений, и у пациента было множество осложняющих факторов — черепно-мозговая травма, судороги, препараты. Другие исследователи потом раскритиковали интерпретацию этих данных: указывали, что рост гамма-активности был только относительным, а не абсолютным, и что подобные высокочастотные сигналы вообще сложно отличить от мышечных артефактов при записи ЭЭГ. Так что говорить о доказанном феномене пока рано — это скорее любопытный, но предварительный результат, который нуждается в повторении на других случаях
Поэтому, если отвечать на вопрос, миф это или реальность: возможно, такое действительно происходит, но я бы скорее сказала, что феномен до конца не исследован и немного приукрашен.
Тут ведь главная сложность в том, что все эти данные базируются исключительно на обратной связи от людей, которые пережили клиническую смерть и вернулись. Это как с другой популярной темой – когда говорят про свет в конце тоннеля. У этого явления тоже есть множество разных объяснений: от банальных зрительных пост-эффектов, когда последним, что зафиксировал умирающий мозг, был яркий свет операционной лампы, до иных когнитивных факторов, которые мы пока просто не до конца понимаем. Так что здесь нужно выдвигать и проверять разные гипотезы.
– Как складывается дальнейшая работа мозга человека после клинической смерти?
– Во-первых, могут возникать конфабуляции. Это когда в памяти есть пробелы, а мозг пытается на ходу логически их объяснить, заполняя дыры вымышленным, но правдоподобным содержанием. Например, человек с амнезией может убедительно, но совершенно неверно объяснить, почему он оказался в больнице, или «вспомнить» события, которых на самом деле не было. Обычно это связано с повреждением префронтальной коры — как раз той зоны, которая в норме следит за тем, откуда вообще взялось то или иное воспоминание, реально оно или нет. Когда этот «контроль качества» ломается, человек начинает выдавать фантазии за реальные события — не специально, просто мозг честно пытается закрыть пробел хоть чем-то.
Во-вторых, есть ложные воспоминания, когда кто-то намеренно и целенаправленно внедряет человеку в голову конкретную историю. Но чтобы внушить что-то серьезное, требуется очень много времени, потому что мозг – сложная система и он обеспечивает собственную безопасность. Если это какая-то мелочь вроде цвета кончика хвоста у Пикачу, человек легко поверит. Но если тебе внушают, например, что у твоего лучшего друга роман с твоей девушкой, это критически важная информация, и чтобы мозг в нее поверил, нужно сильно постараться. Здесь работают сразу несколько факторов: эмоциональный накал, степень значимости этой информации для человека, давность описываемого события и, самое главное, количество времени, в течение которого эта история системно внедряется.
Что делать при потере памяти и сбоях в мозге? Наука и медицина способны помочь, но пока не всесильны
– Как вы уже сказали, из-за недостатка кислорода или гормонального шока мозг может «стереть» важные воспоминания. Насколько сложно их вернуть?
– Здесь все зависит от того, что именно произошло с самим мозгом.
Если в момент травмы или кислородного голодания нейроны, физически отвечавшие за конкретный блок воспоминаний, пали смертью храбрых – то есть полностью вымерли из-за некротических процессов, – то вернуть эти события современная наука попросту не умеет.
Тут возникают глубокие фундаментальные вопросы. Это напоминает парадокс «корабля Тесея»: когда мы постепенно меняем в корабле дощечку за дощечкой, остается ли он тем же самым кораблем? Если у человека из-за травмы полностью «сгорает» и перестраивается рабочая и долговременная память, мы вообще имеем дело с теми же нейронными связями или уже с совершенно новыми? Воспроизвести такое в эксперименте крайне сложно, потому что для этого нужно уметь точечно стирать воспоминания. На людях мы этого делать не умеем – разве что на лабораторных мышах.
А вот если нейроны живы и воспоминание не уничтожено физически, а просто заблокировано, то вернуть его вполне реально. Для этого есть несколько путей.
Первый путь – доказательная психотерапия. Например, методы вроде EMDR (ДПДГ), которые работают с префронтальной корой и высшими отделами мозга, отвечающими за фокусировку внимания. Суть в том, что память работает через реконсолидацию: терапия снижает эмоциональный накал конкретного события, снимает тревогу, панические блоки и позволяет мягко «пробраться» к заблокированному воспоминанию, не травмируя психику. Сейчас ведутся исследования о возможном подключении к этим техникам нейрообратной связи, но пока они только в разработке.
Второй путь связан с функциональным состоянием мозга и стресс-факторами. Почему мы что-то забываем и вспоминаем? Есть известная закономерность: если информация запечатлелась в определенном физиологическом состоянии – например, под действием психотропных веществ, алкоголя или мощного гормонального всплеска, – то и вспомнить ее легче всего именно в аналогичном состоянии. Наши нейронные связи формируются с привязкой к конкретному состоянию организма.
Поэтому в двадцатом веке существовали методы, которые пытались использовать эту логику, чтобы «достучаться» до заблокированных воспоминаний – от наркосинтеза (интервью под седативными препаратами вроде так называемой «сыворотки правды») до суггестивных техник и гипноза, которые особенно активно применялись в 80-90-х. Правда, у всех этих методов был колоссальный риск: под таким давлением или в измененном состоянии человек мог легко принять за правду то, чего на самом деле никогда не было, что впоследствии привело к громким разоблачениям и судебным делам о ложных обвинениях.
– Бывает так, что человек искренне верит в события, которых никогда не было. Насколько обычное для человека явление – «придумывание» воспоминаний?
– Да, конечно, человек абсолютно способен придумывать воспоминания, и это вообще нормальное явление.
Понимаете, наша память фундаментально завязана на перцепции – на том, что и как мы видим, слышим и чувствуем в конкретный момент. Вспомни классическую притчу про слона и четырех слепых монахов: один трогал ногу и думал, что слон – это столб, другой дергал за хвост и утверждал, что это веревка. То же самое происходит и с восприятием события несколькими людьми в одной комнате. Каждый видит ситуацию со своего угла.
К тому же огромен фактор уровня стресса и внимания. Если у тебя зашкаливает кортизол – например, когда за тобой в пустыне бежит аллигатор, – ты зафиксируешь только то, что критически важно для выживания. А какая вокруг трава, ты даже не заметишь, потому что для мозга в этот момент – это абсолютно нерелевантная информация.
И если ты в чем-то сомневаешься, убедить тебя в том, чего на самом деле не было, гораздо проще. Даже если человек твердо уверен в своей правоте, мозг достаточно гибок, пока не видит железобетонных физических доказательств. Его можно перетянуть на другую сторону грамотной аргументацией.
Когда близкие пытаются переубедить человека, а он упирается и верит в то, во что хочет верить, причин может быть две: это либо социально-психологическая норма, либо патология.
Если мы говорим о здоровом человеке, то здесь огромную роль играет личностная черта – конформность, то есть готовность подстраиваться под чужое мнение. Яркая иллюстрация этого явления – советский фильм «Гараж». Там прекрасно видно, как лидеры мнений манипулируют фактами и подминают под себя всю аудиторию.
Конформность формируется и социальной средой. Например, в некоторых семьях один из детей с детства привыкает уступать и подстраиваться, а другой — стоять на своем; это может быть связано и с порядком рождения, и с ролями, которые сложились в конкретной семье, и с темпераментом самого ребенка — тут нет жесткого правила. Причем гибкость может меняться от контекста: на работе человек может быть мягким и уступчивым, а дома превращаться в бескомпромиссного диктатора.
А вот если мы имеем дело с патологией – теми же конфабуляциями или бредовыми расстройствами, – переубедить человека уже невозможно. В таком состоянии он будет искренне уверен, что без шапочки из фольги не выжить, потому что на него с Марса влияют космические волны, и никакие логические доводы или аргументы со стороны тут уже не сработают.
– Что такое эксперименты Лофтус?
– Элизабет Лофтус – ученый-психолог. Женщина, которая как раз и сделала себе имя на исследованиях подвижности и хрупкости человеческой памяти. У нее есть два самых популярных и классических эксперимента: один про дезинформацию и эффект наводящих вопросов, а второй – про внедрение ложных воспоминаний.
Первый блок – эффекты дезинформации. В ходе эксперимента людям показывали видеозапись автомобильной аварии, а затем задавали вопросы, но формулировали их совершенно по-разному. Одной группе говорили: «Расскажите, как машины столкнулись?», а другой: «Расскажите, как машины врезались друг в друга?».
Между словами «столкнулись» и «врезались» огромная эмоциональная и смысловая разница. В первом случае ситуация воспринимается скорее как случайное происшествие, а во втором – как агрессивное и намеренное правонарушение. В итоге, просто меняя формулировки и подбирая наводящие вопросы, экспериментаторы выводили людей, смотревших абсолютно одинаковое видео, на противоположные оценки произошедшего. Некоторым людям даже казалось, что на видео было разбитое стекло, хотя на самом деле его там не было.
Здесь же всегда вспоминается еще один знаменитый эксперимент Дэниела Саймонса и Кристофера Шабри про фокус внимания. Это исследование не самой Лофтус, но оно отлично иллюстрирует работу восприятия. Испытуемых просили посчитать количество пасов между баскетболистами на видео. И пока люди были полностью сосредоточены на подсчете, прямо через площадку проходил человек в костюме гориллы, останавливался, бил себя в грудь и уходил. Когда участников спрашивали, заметили ли они что-то необычное, большинство отвечало: «Нет». А когда видео показывали повторно, они поверить не могли, как проглядели такую огромную обезьяну. Наш фокус внимания был занят другим, поэтому горилла просто прошла мимо. Именно такие игры с восприятием и формируют у нас выборочную память и способность менять собственные воспоминания.
Второй классический эксперимент Лофтус – история про ложные воспоминания, известная как «Потерянный в торговом центре». В нем участвовали взрослые люди. Схема была следующей: исследователи связывались с родственниками испытуемого и брали у них описание трех реальных случаев из его детства. А четвертое воспоминание – о том, как участник в детстве потерялся в крупном торговом центре, испугался, плакал, а потом его спас пожилой человек и вернул семье, – полностью выдумывали.
Эти воспоминания предъявляли участнику и просили вспомнить подробности. Когда доходила очередь до вымышленной истории с торговым центром, люди не просто верили, что это произошло, но и начинали вытаскивать из памяти несуществующие нюансы: во что они были одеты, как выглядел тот самый старичок и что именно они чувствовали. Это происходило потому, что авторитет экспериментаторов и соседство с реально бывшими событиями создавали контекст полного доверия, и мозг сам с готовностью достраивал выдуманную реальность. Но стоит отметить, что выборка там была небольшая, всего 24 человека.
Сила внушения и обман сознания: «Мозг – система гибкая и пластичная»
– Насколько легко внушить взрослому и здоровому человеку то, чего с ним никогда не происходило?
– На самом деле я бы не стала утверждать, что внушить что-то взрослому и здоровому человеку – очень просто или что это лишь «дело техники».
Здесь суть в том, что наш мозг – система колоссально гибкая и пластичная, и подобные эффекты как раз и основаны на его пластичности, то есть на способности подстраиваться под окружающую реальность и адаптироваться к среде.
С одной стороны, эта пластичность – наше огромное преимущество. Если человек получает травму головного мозга, то благодаря ей соседние здоровые зоны могут частично взять на себя функции поврежденных – если их этому целенаправленно обучить, например, в процессе реабилитации. Правда, у взрослых этот процесс идет медленнее и обычно позволяет восстановить функцию лишь частично, а не полностью – у детей мозг в этом смысле куда пластичнее. Но у этой же пластичности есть и обратная сторона, эдакие «баги» восприятия. Когда контекст и окружающая обстановка располагают к доверию, мозг проявляет гибкость и соглашается: «Ну да, вроде действительно что-то такое было».
– Кстати, сейчас в Тиктоке популярен тренд: внуки подделывают семейные фотоальбомы и вставляют туда мемы или несуществующих людей. Бабушки всерьез смотрят на них и уверенно говорят: «А, да, это Семенова, заходила чай попить» или «Это наш Шарик». Это ведь тоже пример ложных воспоминаний, о которых мы говорили?
– Да, абсолютно. Здесь все завязано на той самой высокой степени доверия. Это ведь семейный альбом, который человек знает и много раз заполнял, поэтому он автоматически уверен, что все эти люди там должны быть. Плюс ко всему, подделка должна быть хоть как-то похожа на правду. Если бы, условно, в русскую семью добавили человека совсем другой национальности, с которой вы никогда в жизни не сталкивались, это выглядело бы странно и вызвало вопросы. А когда визуальный образ выглядит правдоподобно и вписывается в контекст, эта внешняя достоверность легко меняет структуру наших воспоминаний.
Кстати, это не просто моя догадка — механизм специально изучали. Есть классический эксперимент Уэйда, Гарри, Рида и Линдси 2002 года: людям показывали отфотошопленное детское фото, где они якобы катаются на воздушном шаре – события, которого никогда не было. Половина участников не просто поверила в этот полет, но и начинала «вспоминать» конкретные детали – ощущения, подробности обстановки. И это отлично объясняет тренд с бабушками: фото или альбом действуют сильнее, чем просто рассказ на словах, потому что мозгу проще поверить в то, что он «видит», чем в то, что ему просто говорят.
– Если посмотреть на память с точки зрения науки: можно ли ее буквально «считать» с мозга или записать туда новые данные, как на флешку?
– Когда мы говорим «считать», научнее использовать термин «декодировать». С помощью неинвазивных методов, которые фиксируют сигналы с поверхности кожи без погружения внутрь черепа – таких как электроэнцефалография, магнитная энцефалография или МРТ – мы уже умеем неплохо декодировать некоторые данные. Например, восприятие звука, речь или моторные репрезентации (то, как двигается рука), что активно применяется в реабилитации. Это возможно, потому что речевая и моторная кора находятся на поверхности мозга. А вот с расшифровкой именно речи все сложнее: самые впечатляющие результаты здесь получены инвазивными методами – когда электроды устанавливают прямо на поверхность мозга, а не снаружи черепа. Неинвазивная расшифровка речи пока гораздо грубее.
С реальными воспоминаниями все гораздо сложнее, так как за них отвечает гиппокамп, расположенный очень глубоко в структуре мозга. Задетектировать четкие паттерны оттуда неинвазивно крайне трудно и дискуссионно. В инвазивных исследованиях – например, у Бергера и Хэмпсона – показывали, что если записать электрический сигнал гиппокампа в момент сохранения или восстановления информации, а затем воспроизводить его точечной стимуляцией, то можно действительно улучшить работу памяти и научить гиппокамп запоминать лучше. Однако это не означает, что мы можем дешифровать само содержание воспоминания. Мы не видим из считанных «битов информации», что именно вспомнил человек – кошечку или историю из детства. Мы можем лишь зафиксировать сам факт и механики того, как гиппокамп вспоминает, но не прочитаем картинку или текст.
Что касается идеи «записать на флешку», то здесь все упирается в устройство разных видов памяти. У нас есть, к примеру, процедурная память, которая отвечает за автоматизированные навыки – езду на велосипеде или умение готовить привычную кашу, даже если вы не делали этого много лет.
За подобные действия отвечают устойчивые паттерны, находящиеся выше гиппокампа и работающие через петли обратной связи. Одна петля отвечает за автоматическое выполнение привычных действий без сильного подключения лобной коры (когда вы печатаете, идете по улице или ведете машину), а вторая петля исполнительного контроля подключается в момент нестандартной ситуации или ошибки извне – когда перед машиной неожиданно выбегает пешеход и вам нужно резко затормозить.
На сегодняшний день науке проще зафиксировать и отрегулировать сам процесс реакции мозга на ошибку, чем прямо «записать» в него готовые знания. На этом принципе строится работа нейроинтерфейсов с биологической обратной связью: мозг обучают, например, вызывать альфа-ритмы и успокаиваться, когда человек видит график своего стресса на экране и старается осознанно его снизить.
В итоге «считать» конкретное воспоминание как файл или «залить» в мозг готовый пласт знаний, как на флешку, мы пока не можем – гиппокамп слишком глубок, а структура памяти слишком сложна. Но мы уже умеем декодировать речь и движения, а также обучать мозг лучше запоминать и регулировать свои состояния через обратную связь.
– У меня пришла аналогия! Например, некоторые люди для улучшения стрессового состояния смотрят рилсы с котиками. Это похожее воздействие?
– Да, просмотр рилсов с котиками – тоже механизм переключения внимания, но он принципиально отличается от биологической обратной связи (билофидбэк-тренингов). Когда вы смотрите котиков, вы просто отвлекаетесь и говорите себе: «Я не готов сейчас думать о работе, котики успокоят мою нервную систему, а потом я вернусь к делам». Это работа со сложным внешним стимулом.
Биофидбэк-тренинг устроен иначе. Вам на голову ставят электроды, которые считывают электрическую активность мозга и выводят ее на экран в виде какого-то понятного образа – распускающегося цветка, взлетающего пингвина или кораблика на волнах. Ваша задача – без всяких котиков, усилием саморегуляции заставить цветущее растение распуститься, а пингвина взлететь. Получая такую визуальную обратную связь, мозг учится самостоятельно приводить ваше состояние в функциональную норму.
Условно говоря, мозг – это мышца, и его можно натренировать практически на все что угодно, как и память. На этом же принципе построены популярные сейчас тренинги для пожилых людей по восстановлению когнитивных функций: чем больше вы нагружаете и тренируете функцию, тем лучше она работает. Правда, тут есть важная оговорка: научные данные пока не подтверждают, что такие тренировки заметно улучшают общие когнитивные способности в повседневной жизни. Скорее человек становится лучше именно в тех упражнениях, которые тренирует, а перенос эффекта на что-то более широкое остается предметом споров.
Работа с памятью и руководство для тех, чьи близки столкнусь с потерей воспоминаний
– Какие вообще есть методы стирания или перезаписывания памяти?
– Первое – психологические техники реконсолидации, например EMDR (ДПДГ – десенсибилизация и переработка движением глаз). Воспоминания тесно завязаны на эмоциональные реакции. При остром стрессе «дверка» к воспоминанию закрыта на засов, либо вызывает сильную вспышку. EMDR основана на дестабилизации: с помощью физических действий – движения глаз из стороны в сторону, легких постукиваний или фокусировки на теле – человек снижает эмоциональный накал и приводит психику и организм в стабильное состояние.
Когда эмоциональный заряд снижается, воспоминание «разряжается», отодвигается подальше и перестает вызывать острое переживание. Похожий механизм переключения используется и при панических атаках, когда человека просят, например, найти в комнате пять оранжевых предметов. Пока мозг ищет конкретный простой цвет, фокус внимания смещается со сложного стрессового стимула на простую задачу, и паника отступает.
Второе направление – фармакологические способы. Существуют препараты (например, бета-блокаторы), которые работают с механизмами памяти и эмоциональным откликом, однако это узкая специфическая область на стыке фармакологии и нейробиологии.
Третье и самое продвинутое направление – оптогенетика. Это относительно новая область исследований, связанная с генной модификацией, которую сейчас проводят в основном на животных (например, на мышах). Ученые модифицируют гены в уже сформировавшемся живом организме и с помощью света могут буквально управлять нейронами. Таким образом мышам уже удается переделывать память: их заставляют забывать пройденные маршруты, стирают когнитивные карты или меняют их реакцию на стрессогенные факторы.
– Насколько я понимаю, даже при полной потере памяти люди могу воспроизводить некоторые функции, например, игру на гитаре или езду на машине?
– При полной потере памяти люди действительно могут воспроизводить некоторые автоматические функции вроде игры на гитаре или езды на машине. Это происходит потому, что за разные типы памяти отвечают разные области головного мозга. Вспоминая разделение на две петли контроля, за декларативную и эпизодическую память – то есть за осознанные факты биографии – отвечает одна система, в то время как моторная и процедурная память сохраняются в других отделах, таких как моторная кора, базальные ганглии или мозжечок.
Поэтому человек может полностью забыть о том, что он великий гитарист, но если его руки способны функционировать и у них сохранена связь с базальными ганглиями и моторной корой . При условии отсутствия травмы в лобной доле, он сможет сесть и сыграть, так как тело помнит этот навык на автоматизме.
– Если близкий человек или родственник будет утверждать, что помнит события, которых физически не могло быть. Как мне себя вести в подобной ситуации? С каких простых шагов начать разговор с ним? Куда обратиться?
– В такой ситуации подходы зависят от возраста близкого, ведь если речь идет о пожилом человеке, то это может быть проявлением деменции. В среднем возрасте причины бывают совсем иными. Но если говорить об обобщенном алгоритме действий, существуют классические памятки.
Главное правило – не вступать в агрессивный спор и не навязывать жестко свою точку зрения. Вместо конфликта лучше мягко присоединиться к эмоциональному состоянию человека и попытаться аккуратно расспросить его о деталях: что именно он помнит, какие чувства и эмоции у него это вызывает, когда эти воспоминания начинают всплывать наиболее активно. По сути, это психологическая работа, которая помогает осторожно исследовать феномен и понять, откуда он взялся и когда начался. К тому же, ситуации бывают разными – от банального нежелания признаваться в какой-то ошибке до глубоких ментальных изменений.
Если вы видите, что проблема сохраняется, стоит обратиться к профильным специалистам – неврологам, клиническим психологам или психиатрам. Подготавливать близкого к такому визиту нужно крайне деликатно, учитывая существующие в обществе предрассудки относительно психиатрической помощи. В качестве первого шага всегда можно воспользоваться частной психотерапией: такое обращение нигде не фиксируется, и вы сможете сначала сами проконсультироваться со специалистом, прежде чем вести родственника на официальный прием или в психоневрологический диспансер.
– Что хуже: если человек помнит мрачное прошлое и подавлен или счастливо живет с ложными воспоминаниями?
– Универсального ответа тут нет: каждый человек должен сам для себя решить, что ему ближе – хотел бы он отказаться от травматичного прошлого, изменить его или оставить все как есть. Главное, чтобы любой подобный выбор делался осознанно, в здравом уме и с информированного согласия самого человека.
Если говорить о личной позиции, то память – это то, что нас формирует, делает теми, кто мы есть здесь и сейчас, и определяет наш моральный облик, поведение и причинно-следственные связи. Каждое событие в жизни невероятно ценно, даже если оно не было приятным. Однако готовность сохранить даже мрачное прошлое может быть обусловлена тем, что в жизни просто не происходило настолько жестоких травмирующих событий, которые действительно хотелось бы стереть.
Поэтому с философской точки зрения память стоит беречь, ведь именно она создает нашу личность, но окончательный выбор всегда остается за конкретным человеком. Если речь идет обо мне, то я бы никогда в жизни не отдала свою память.
Комментарии